Мысли с метками общество

Гашек, Войнович, Ильф и Петров. Мало того, что писательский дар имеется и чувство юмора при себе, так ещё и описываемые общества, страны, события понятны и известны. Сатира тесно привязана к стране, к специфике того или иного общества. И потому известность сатирика тесно зависит от известности общества. Вероятность того, что какой-нибудь африканский сатирик станет всемирно известным, мала. Казахстанский сатирик уж точно не получит мирового признания, если  будет критиковать лишь имеющуюся власть. Как неинтересна и неизвестна никому наша власть, так и не интересна никому в мире сатира на нашу власть. Более того, чем более апатичным и аполитичным становится наше общество, тем менее интересна сатира даже самому обществу. «Едкая» сатира популярных еженедельников не вызывает уже интереса, да и анекдоты постепенно сошли на нет.

Нравственные законы общества не рождаются самим обществом, они насаждаются сверху каким-нибудь общественным институтом, пользующимся авторитетом в обществе. В прежние времена такими авторитетами являлись церковь или совет старейшин. На сегодняшний день наибольшим авторитетом в обществе пользуется телевизор и – в меньшей степени – власть. Используя телевизор и власть можно менять мораль общества.

К примеру, болеют австралийцы за свой Большой Барьерный Риф, хотя большинство его в глаза не видело. А вот внушили им в сознание, и охрана природы стала общественным законом, передаваемым из поколения в поколение. Нравственным законом, моралью общества. Охрана природы стала нравственным законом, который был насаждён телевидением и властью.

Мораль менять можно. Казахские бабушки и дедушки говорят – «не упирайся в косяк», «не держи руки на голове сверху» и т.д. Они говорят то, что говорили им их бабушки и дедушки. Вот бы, начиная с какого-нибудь поколения, казахские бабушки начали бы говорить – «не тырь бабло». Но увы, уважаемые общественные институты, такие как телевизор и власть, которые и формируют (во многом) общественную мораль, сегодня призывают к обратному – тырить. А церковь и старики молчат. Нечего им сказать.

На островах не то Индонезии, не то Микронезии ученые откопали останки необычных питекантропов. Эти первобытные люди были очень маленького роста (около метра) и с маленьким объёмом головного мозга. Есть предположение, что какая-то мутация привела всю популяцию этих островных людей к дебилизму, а карликовость была то ли следствием, то ли сопутствующим признаком слабоумия. Все существа этой колонии были дебилами, что не помешало их обществу существовать какое-то, судя по всему, продолжительное, время.

Углублённый взгляд на наше общество позволяет увидеть его несовершенство практически во всём. Всё у нас несовершенно – и законодательство, и самоуправление, и медицина, и производство, и образование. Иногда думаешь «ну, как так, нами управляют совсем не те люди, которых мы бы хотели видеть своими руководителями». Или «Боже мой, куда катится наша система образования». И кажется, что крах не за горами. Но ничего катастрофического не происходит. Общество существует, и ничего с ним не делается. И, если посмотреть на пример, пусть и примитивного, общества карликовых питекантропов, то становится очевидным, что даже уж совсем несовершенное общество будет существовать. И даже не вопреки.

Средний возраст – это явление социальное. Вроде бы возраст твой личный, но ощущаешь ты его извне. Даже немного не так – средний возраст – это возраст отношений конкретного индивидуума и окружающего его общества. Индивидуум ощущает, что отношения эти меняются, и уже никогда не станут прежними. Некая точка безвозвратности. Впору задуматься – что сделал, а чего не сделал. Что должен был сделать, а не сделал, и уже не сделаешь никогда. И чего не должен был делать, а сделал, и уже никогда не исправишь. Куда должен был пойти и не пошёл. Какой путь был твой, а ты прошёл мимо него. И как долго шёл по ложному пути. Разбор полетов всегда выявляет ошибки. Уже неисправимые. Кризис среднего возраста – это ощущение безвозвратности, потери части возможностей. Это время чего-то уходящего навсегда. Ощущение конца света для отдельно взятого индивидуума.

Хорошо, что длится это состояние недолго – буквально месяц-два. Кого инфаркт не шандарахнул ,и кто в загул не ушёл, тот вздохнул поглубже и – вперёд, в новую ипостась. Это тоже жизнь. И не менее интересная. Со своими новыми прибамбасами. Жизнь, где граница между добром и злом уже не такая резкая. Так же, как и между наукой и лженаукой. Жизнь, где отношения полов основаны уже не на внешней привлекательности, а на чеё-то более глубоком и душевном. Где слово мужчины вновь обретает силу. При этом внешне ничего вокруг не меняется, метаморфозы не заметны глазу. Меняется не индивидуум, и не окружающая его среда, меняются отношения. Такой вот он – средний возраст.

Две тысячи лет назад на извращённом Ближнем Востоке люди традиционно предавались блуду и излишествам. Но в этой пресыщенной среде вдруг появились те, кто на своих тайных собраниях говорил о духе. Общество травило этих иных, общество их уничтожало физически. Но эти другие, в конце концов, победили. Сильные духом могут родиться внутри среды, а могут прийти извне. Погрязших в разврате римлян разметали германцы и гунны. Те, чей дух был сильнее. Общество, поставившее во главу угла материальные богатства, обречено. Внутри него или где-то поблизости должны родиться другие. Другие приходят всегда – это диалектика.

Наше сегодняшнее общество просто погрязло в излишествах. Тело одержало полную и безоговорочную победу над духом. Женское начало усилилось, потому что мужчина стал слабым. То, что люди не могут бросить курить – это торжество тела над духом. Ожирение, как всемирная проблема – это торжество тела над духом. Липосакция – вполне современный выход из ситуации. Очень показательный выход. Дух стал слаб. Золотой телец манит всех своим блеском. Алкоголь. Наркотики. Вседоступность и вседозволенность. Пресыщенность. Гедонизм. Жизнь ради удовольствий.

Но придут другие. Другие приходят всегда. Равнодушные к богатству, они будут сильны идеей. Придут те, для кого поход в кабак не будет приятным времяпровождением, те, для кого секс не будет постоянной целью, а богатство не будет смыслом жизни. Сильные духом, они сметут слабых телом. Это диалектика.

Власти будут жестоко бороться с другими, потому что другие против устоев, против непрописанной идеологии общества. Потому что другие против общества потребителей. Впрочем, власти будут бороться с другими просто потому, что так было всегда. Но тогда, у этих других появятся свои мученики. А это уже почти победа.

Периодические издания устами своих журналистов, или же устами тех, кого эти журналисты интервьюируют, время от времени восклицают – «Почему наше общество такое апатичное?» Обычно восклицание следует за описанием случая уж какого-нибудь совсем вопиющего равнодушия и апатии. То есть, вопрос про апатичность общества не есть вопрос, а скорее крик души. А я вот задаюсь себе именно вопросом – «Почему наше общество такое апатичное?»

Для начала рисую перед глазами некую утопическую картинку. Предположим себе некое изолированное общество, в котором нет прописанных законов, нет формализма, профанации и бюрократии. Это общество живёт по законам не бумажным, но нравственным. В таком обществе прохожий, не заступившийся за избиваемую хулиганом женщину, становится изгоем. И, наоборот, прохожий, заступившийся за женщину, но при этом случайно покалечивший хулигана, не будет наказан обществом за свой поступок. Действия прохожего с одной стороны обусловлены страхом стать изгоем, с другой стороны – имеющейся индульгенцией за возможные последствия. И то, и другое не является формальностью, потому что действия не формализуются правилами и законами, которых нет. У прохожего не будет формального оправдания бездействия, потому что нет самой формальности. В привёденном примере у возможного очевидца преступления нет внятного оправдания для того, чтобы остаться безучастным свидетелем. В случае же, если общество в большей степени живёт по законам не нравственным, а по прописанным буквами, происходит следующее: прохожий пройдёт мимо хулигана, в лучшем случае сообщив о преступлении полицейским. Формально прохожий так и должен поступить – вызвать полицейских. Сам он вмешиваться не будет, потому что тогда он сам, случайно покалечив хулигана, может стать преступником. Плюс прохожий обязательно попытается сохранить анонимность, так как открытость в данном случае чревата последующими вызовами в полицию для заполнения всяческих протоколов, допросов, а после вызовом на суд. То есть, нервотрёпкой и потерей времени. Ему это надо? Для абсолютного большинства населения, хотя бы на йоту знакомого с правоохранительной системой, указанные аргументы могут послужить формальным оправданием. Прописанность всех возможных действий в совокупности с вытекающей бюрократией порождают невмешательство в преступление. К примеру, в тех же законопослушных государствах, где закон вроде бы как ставится во главу угла, очевидцы преступлений не пытаются прекратить или предотвратить преступление, они звонят 911, или же взывают к помощи. Но сам никто вмешиваться не будет, потому что это чревато, и формально бороться с преступниками должен кто-то другой. Но отчего же буржуины хотя бы формально пытаются помешать преступникам, а наш человек делает это гораздо реже? Я вижу ответ в том, что буржуины ощущают собственную причастность к своему обществу. Они как минимум выбирают мэра своего города, своего шерифа. И от этого у них складывается внутреннее ощущение, что их голос что-то значит. У нашего человека такого ощущения нет. Наш человек совершенно твёрдо убежден, что от него ничего в этой стране не зависит. И потому старается ни во что не вмешиваться.

Итак, метаморфоза общества в два шага. Шаг раз – больше законов – меньше совести, формализация и бюрократизация отношений. Шаг два – профанация права голоса гражданина, отсюда потеря своей гражданской позиции. Бах! Бах! И всё. Вот вам и апатичность, вот вам и равнодушие.